Главная / Культура / Марина Зудина на прощании с Олегом Табаковым сказала пронзительные слова

Марина Зудина на прощании с Олегом Табаковым сказала пронзительные слова

А Евгений Миронов безнадежно выкрикнул в микрофон: «Люблю тебя очень!»

В эту ночь перед прощанием с Олегом Табаковым его многочисленные студенты, ученики, актеры, работники театра почти не спали. На ногах были с пяти-шести утра, в самом театре — с семи. И для каждого эти проводы стали какими-то своими, личными, интимными проводами. Кто-то сказал «прости» учителю, почти отцу, кто-то — потрясающему мастеру, кто-то — всесоюзному коту Матроскину, а кто-то старому МХТ–МХАТу.

Снег валил не по-детски, промозгло, но уже с восьми народ стал собираться в Камергерском. Переулок почти перекрыт, остался узкий ручеек для прохода. Рамки, металлоискатели, пресса по ФСОшной аккредитации. Жестко. По всему периметру Тверской — машины ГАИ через каждые сто метров. Весь парапет театра завален розами, розами и еще раз розами, все они упакованы белым снегом… На здании — государственный и московский флаги в черных лентах.

Всю ночь продолжалось отпевание, но рано утром гроб уже стоял на сцене. Все кулисы-занавесы поснимали, обнажив полную чашу сцены во весь ее объем. Сегодня не до тряпок.

Бельэтаж, ярусы стали быстро заполняться студентами театральных вузов, на самой сцене по левую руку вдоль стены выстроились артисты, все до единого. По правую — музыканты (во время церемонии играли Спиваков и Башмет). Про Табакова можно говорить сколь угодно всяческих слов, но его уходом было продемонстрировано главное — он обладал даром объединять людей. Даже непримиримых врагов, которые, забыв все обиды, братались возле его гроба.

Вот таков феномен Табакова… Как его однажды спросил искусствовед Анатолий Смелянский на похоронах Смоктуновского: «Олег, тебе не обидно, что про Кешу скажут «ушел русский Гамлет», а про тебя — «ушел кот Матроскин»?» Матроскин-Матроскин, да Простоквашиным стала вся наша жизнь, и только его стержень, воля, азарт оказались востребованы и оценены людьми: в момент краха всего и вся он брал и созидал. Принял чеховский МХАТ с 42 процентами посещаемости, оставил с 99. Строил. Верил. Помогал. И откуда силы-то брались?

Как в своем стиле пошутил Александр Ширвиндт: «Пришел я в 1965-м в Первую Градскую — у Лёлика инфаркт, а ему всего-то 29. Олег и сказал тогда: «Вот, кажется, и всё». А оказалось, что это «всё» только начиналось»…

Меж тем вся авансцена постепенно наполняется безумным количеством больших корзин с розами — красными и белыми.

Венки тоже стоят по заднику, но они, видать, уходят в прошлое: бесчеловечно это как-то — грубый, здоровый венок. А корзинка с цветами — нежность. Убранство максимально аскетичное, расставлены стулья для семьи, друзей, артистов. У Табакова, так получилось, в числе родных оказалось пол-России. Словами собратьев — не говорил он по жизни пафосных слов, а просто молча делал и в этом делании нашел в итоге свою высочайшую миссию.

Поэтому так много молодых вокруг: Олег Павлович только и делал последние лет сорок, что давал им во всем зеленый свет. Найди такого второго: актеру свойственно думать только за себя любимого, а Табаков словно свел на нет все типичные для творческого человека «паранойи-депрессии-психопатии». Он сумел отнести крест за всех.

Вот и сменяют друг друга в карауле его бесподобные орлы, один подтянутей другого: Машков, Безруков, Миронов, Богомолов. И каждый подолгу стоит у гроба, разговаривает. И как-то так просто, легко, словно Олег Павлович совершенно живой… Каждый поправит накидку, каждый погладит по голове. Хотя и отмечали друзья-артисты, что Олег сам на себя не похож — уж очень изнурен; еще бы — такой многомесячный марафон борьбы за свое преображение.

Все молились. Все хотели этого выхода из пике. Но время взяло своё. А теперь, словами Евгения Миронова, все разом вдруг повзрослели. Опоры нет. Теперь надо ответственно нести звание «учеников Табакова».

Олег Павлович не стал в этой жизни эгоистом, он умел поделить большое счастье на всех. Поэтому его уход так болезнен; он был связующим звеном между прошлым и настоящим — теперь это звено убрали.

А сцена — последняя сцена для Олега Павловича — уже не вмещает всех артистов; здесь, без преувеличения, вся театральная Москва; понятно, что МХТ и «Современник» — в полном составе. Появляются и официальные лица: Володин, Голодец, Мединский, Журавский, Кибовский… На секунду забегает Песков и как-то стремительно исчезает. После чего все поняли — Путин обязательно приедет.

Вот пошел и народ с улицы. Обычно бесконечную цепь людей пропускают через сцену, в этот раз сей порядок отменили: люди просто проходили по партеру, видя огромный портрет мастера на мультимедийном экране и часть гроба, чуть приостанавливались, не зная, куда положить цветы… поэтому стали кидать их просто на сцену.

Потом всех просили покинуть зал, хотя пожилые молили: «Я только из аэропорта», «я в семь утра приехала на электричке», «везде разрешают сесть в зал, вон, на Хворостовском разрешали, а здесь — побыстрее убирайтесь; мы чужие, значит?». Увы, зал до отказа уже был набит прессой, телекамерами и высокими гостями, он физически бы не вместил всех желающих…

Вот и Эдгард Запашный стоит в почетном карауле у гроба, потом нам говорит такие важные слова:

— Мы с ним встречались в основном на политической арене, на высоких приемах; и вот что важно: Табакова никогда не перебивали. Табакова слушали все. Говорил ярко, по сути, конкретно.

Он сделал максимум того, о чем многие даже не мечтают. Это большой пример. Но самым главным его достижением является даже не то, что он театр построил или что он возглавлял несколько театров. А то, что он оставил громадное количество учеников, многие из них — уже народные артисты.

Он оставил после себя только любовь: его любили всю жизнь. За всё. За стержень, за мастерство, за жизнелюбие, за талант, а главное — за то, что всем этим он прекрасно умел делиться, а не пользовался в одиночку.

Источник: mk.ru